Ты тонко пела мне, в тени сидела птица.
Дышала.
Грезы, напившись слез:
платье касалось рук моих, но руки не смели платья, лишь
динь-дон - часы, которых нет, и спущенная в унитаз юность, противясь,
слушали.
Как ты тонко пела мне: птицы не летают в тени, птицы не летают в тени.
Но теперь одна сидела.
Молчала.

Промедления. Каждое из них зиждется на нежности кокона страха, властно облизывающего теплым шершавым языком твои сморщившиеся гениталии. Ох, превратности судьбы, хитросплетения божественного рандома, ну, я ведь не кто-то там, сделаю. Внимаешь, потребляешь. А оно то не выходит, кристаллизуется! Тут уже дело индивидуальной пластики заднего прохода. Али гладкий цилиндр (на солнце блестящий), али полигональное нечто, что разорвет жопу при попытке выхода наружу - вещи, не поддающиеся логическому осмыслению. Ну вот разве что статистике можно довериться, но лишь в случае постороннего наблюдателя. В собственном то скафандре срать не так уж и приятно; в любом случае.
Ну а как? Нет ведь УЗИ на пиздатость идеи, не скажут твоему еврею в утробе, что на дворе сорок третий, а Гитлер любуется пейзажем, сидя на терассе.
Так и живем. Отложил плюху - взращиваешь, поливаешь, мух отгоняешь - авось в алмаз превратится. Стесняешься - держи в себе. Вероятность кровавого ануса запредельна, зато в лучшем случае можешь прослыть человеком алмазосрущим - ну чем не смысл жизни? Ну да, сглатывая, соотнося, анализируя: знаем все это. Но, осла мне в лексус - огласите весь список, пожалуйста! Инфантильность - не тетка.

2x2. Эволюция вельветового отслоения, фетиш наивного бунта, присыпанный приправой острого взгляда — интеллект и пренебрежение безынтересным как бабочки в распухшем от голода животе исхудавшего ребенка. Щербет щебечет щеткой щеки щеночка: Валя принесла суп, а Мария любит свое полное имя. Уныло, уныло, не вы, не вы, не я, не я. Дверей больше, чем дверных мастеров — достанется каждому. А пока щупать лобок соседа, ласкать его взглядом: перо, случайно задевшее шею, не предается жалости, злость ему чужда. Концерн иссякнувшей нежности, вива солипсизм, о ты мое средство существования, о кровь из шеи девственницы, а я вампир, умывающийся росой лунного света. Выключатель не предусмотрен, мир-антитостер, охлаждающий ладошки к завтраку. Немного пены — экстракт десен свежевыржанной лошади. Довольно.

Каждый, наверняка, ждет подаяний небесных в виде особи, что всецело любила бы его таким, каким он есть - со всем дерьмом, мерзостью, слабостями и подобными личностными фекалиями, о которых принято либо молчать, либо ныть.
Но что можно сказать о том, кто жаждет стать объектом симпатий человека, возводящего алтарь у беспомощно стекающей по оси времени слизи, застывающего в умилении от куска дерьма, что ссыхается под лучами палящего солнца на дороге?
Нет, конечно же, это не вы. Вы - это что-то особенное, все ваши погрешности прекрасны, как прекрасны результаты эксперимента, коррелирующие с прогнозированным распределением. Мерзки, но прекрасны. Своей слизи вы находите место в музее современного искусства, эдакий плод невроза, таланта, ростком бьющегося сквозь бетон вашего черепа. И как только владелец комнатки в душном подвале соглашается разместить у себя ваш фекальный бриллиант, вы начинаете грезить социальной востребованностью. О, тревоги, вы боле не уместны - вскользь и с укором. Теперь все иначе, теперь слизь течет в нужном месте. Нет-нет, что вы, не где-нибудь на улице, не в лесу, а в комнате, в самой настоящей комнате, куда можно зайти, где лицезреть можно. С потрохами, с нежностью, с энтузиазмом, приправленным бешеной жестикуляцией. Ах, но..
Стоит лишь засунуть руку в анус самомнения, вытащив мразь, как сразу становится на свои места абсолютно все. Нет никакого напряжения между вами и обществом, нет ни одиночества, ни неразделенной любви, ни депрессии в бесславии. Есть жалкие попытки куска дерьма стать объектом вселенского восторга.

Воздействие на гипс рождает форму, воздействие на дерьмо - вонь.

Коробка с мухами: открывая каждый следующий раз, находишь их в новых точках, часть дохнет, часть вяла - ползет. Ты можешь наметить общую тенденцию, не можешь предсказать, как именно будет умирать та или иная черная. Но знаешь, будь ты бдителен - все умрут здесь.
Траектория мухи, ограниченная ударом мерзкого тельца о картонную стенку - это вопрос, ограниченный ответом. Оторванный от причины, он - коробка, норовящая заключить случайность в грубые бока небрежно скроенной материи.
Облако мух, вообразивших, будто Колосс причинно-следственной связи шепчет каждым взмахом их крыла, растлевая реальность на мнимую и действительную, запечатлевая в блеклых полароидах стремительные ускорения и умалчивая о крови на плотной бумаге и бренности слабых конечностей. Взмах, еще взмах - как ты свободна, моя прекрасная! Лети, лети! Удар, еще удар - как жестока реальность, сулящая разочарованием - так краток путь прямолинейной траектории.
Вопрос о причине находится на пересечении стенки и пути: чем стремительнее желание ответа, тем сильнее удар. Заведомая глупость - квинтэссенция разбитых тел и слабых конечностей, убийца, желавший помочь. Хаос мечущихся взывает к ответу и лишь обессилевшее дно ищет причину вопроса, напоминая безногих бойцов, забытых на поле боя, пьющих свет звезд в последние часы обезвоженного головокружения, сухих губ и мокрых глаз.

Мухи в коробке - насмешка шаловливого ребенка. Летающее - ограничить.

Двери открыты. Страшно, страшно от вздоха пошатнувшейся ветки, случайного блика, текстура ткани занавески, сжигаемая солнечным светом. За расщелиной забитого носа буйные травы, пахнущее, гнездящие птиц, их сухие перья, холодные клювы, резвые безжизненные глаза. Запах ступившей на землю ноги, безжалостный биоритм клонит сознание к вечеру, безжалостный побег внутри и внутрь, унылые лица запить остатком виски, унылые тени давить, пока никто не видит. Плач ребенка возносить в алтаре, собственный плач боготворить высшей ценностью.
Улыбка, которой никто не видит. Прищур глаз, теплящиеся веки, перечисленные эпитеты теряют счет, высохшие листья зимой - символы вечной жизни.
Японский язык как синтез женщины и ребенка, я чувствую ветер их губ. Холодный на теплую кожу. Никто не чувствует? Волны, шумящие по другим правилам. Ветер, дующий по другой причине. Зная более, чем одно правило, ты открываешь для себя его субъект. Чистый, незапятнанный ветер, избавленный философии и законов. Чувствуешь? Это эффект японского языка. Обыденность, преподнесенная лезвием бритвы, разрезающей кожу на мистику и юмор. Экспериментальный звук, извлеченный средой, мутировавшей в стремлении имитировать реальность.
Обронить волос на пыльный стол, дотронуться до него пальцем, но почувствовать пыль. Воскресное утро под суфле мармеладного печенья и недорогого чая. Забыл, какой год должен быть високосным.

Блядское поколение немых птиц и черно-белых душ. Ебанная субкультура отчужденности. Безмозглые блюстители эстетики перегнившей поэзии - лайк на чистый градиент и печальное лицо. Ваше терпение, как старческое безразличие. Вы мертвы, не рождаясь, ибо застыли в выгодной позе для одной единственной фотографии, которой никогда не увидите. Вы не интересны даже смерти.

Безусловно, совершая попытки доминирования над индивидуализмом, традиции способствуют уменьшению энтропии в социальных процессах. Эволюция работает с энтропией в том же ключе, но это другой порядок воздействия. Эволюция проникает в коллективный опыт, формируя само понятие традиции. В то же время, эволюция полярна традиции. Единственное, что их разделяет - время. Человечество - это одновременно и руки, и глина. Но глине нужна форма, а рукам - свобода.

Я убежден, что к развитию приводят лишь те вещи, восприятие которых граничит с ужасом и отторжением. Ничто приятное не способно вывести вас за рамки модели, в которой вы уже живете, ибо выработка нейромедиаторов сопряжена лишь с поощрением процессов, опыт которых является субъективно позитивным.
В этом смысле привычное понимание эстетики как науки о чувственном познании прекрасного является некой формой авторитаризма, просуществовавшего довольно большое количество времени, но сполна исчерпавшего свои регулятивные нормы.
Чего же мы ждали? Очевидно, научного прогресса. Времени, когда спрогрессировавший вид за счет коммуникации и техники сможет претворить локальные трансгрессии в потенциальные точки кристаллизации на макроуровне. Иначе тщетно, иначе подкидыш умирает под дверьми дома, в который хозяева приезжают лишь раз в месяц.
Развитая коммуникация создает подобие громадной нейросети, развитая технология является очевидным следствием эволюции человека, реформирующего осознаваемую деятельность в "железный придаток". На наших глазах происходит величайшая гомогенизация материального и нематериального начал с целью тотального симбиоза.
В этих условиях неминуема потребность в формировании принципиально новых ценностей и моделей мышления, потому мы можем наблюдать современное искусство, так далеко ушедшее от прекрасных холстов, воспевающих грацию и гармонию. Однако искусство - лишь вершина айсберга. Лишь точка отсчета, пинок под зад, но зад - это мы.
Погрязнув в слизях тревог, мерзости и диссонанса, утопая в собственном дерьме, крича в ужасе от пустоты, возникшей на месте исчезнувшего бога - только так, по реке собственных слез, мы можем двигаться вперед, уже постфактум осознавая прогресс и наполняя свою корзину допаминовых сладостей.

Под шум ресниц Ты шел в сторону вокзала зная, что все-равно никуда не уедет. В пыльных ботинках мокрые комки пыли, в пыльной глотке засохшие слова. Заснеженные тропы уводят глаза Ты от дождя. Вокзал больше не центр рассеянной мысли.

Спускаясь в рассвет абсолютной темноты, Ты заметил доброжелательно настроенную точку, остановился. "Странно, - подумал он. - Независима и единственна в пространстве, но я чувствую, что она есть начало вектора. Чем отлична просто точка от точки-начала? Чем руководствуется интуиция, распознавая течение несуществующего как структуру?"

Ты достал из кармана логику, она томно зевнула и окончила свое существование так же нелепо, как и начала. Пришлось идти вслепую. 

Точка миновала, но Ты никак не мог перестать думать о ней. Сейчас должна быть прямая речь Ты, в кавычках должны стоять его мысли. Он знал это, и не хотел этого. Когда он чего-то не хочет, это непременно не случается, ему всегда надоедала эта предсказуемость. На этот раз он осилил свое негодование глотком горячего виски из под крана, торчащего в стене, в которую он уперся. 

Решил остаться здесь Навсегда. Ты увидел Навсегда, лежащего на полу в луже собственной блевотины. Навсегда открыл глаза. Между ними не завязался диалог.

Когда Ты покинул Навсегда, стена перестала существовать как факт. Она стала существовать как два факта одновременно. Ты не смог осознать этого и следующей сценой был обморок стены как живой субстанции, способной терять сознание.

Ты вспомнил детство. Вспомнил, как он играл в факт стены путем соприкосновения собственного языка с шероховатым кирпичом. Ты всегда удивляло, насколько отличен факт осознания языком от факта осознания рукой, например. Уже тогда Ты знал, как много зависит от перцептуальной составляющей факта, он то знал, что факт мультитембрален, с ярко выраженной базовой гармоникой, которая, будто матка, мечет миллиардами трудноуловимых микроколебаний. И именно они придавали каждому факту свой, неповторимый вкус, который он всеми силами пытался прочувствовать во всей ширине диапазона. Ты знал больше шести чувств. В арсенале Ты было то, чего не было у тех, кто трогал стену руками. Ты обладал тем, что нельзя объяснить, подвергнуть системному анализу. Смерть представлялась Ты еще одной нелепостью в череде. Блик солнца в стекле вакуумного аквариума наоборот - это о нем. Это о нас.